Я, Смирнов Роман Олегович, этим утром был снят с фонарного столба около дома по адресу Невский… Мой телефон? Номер? Телефонный номер? Корень из трёх. Записали? Ко-рень-из-трёх.

На самом деле, понимаете, я вчера кинул в стирку пальто, а себя забыл вынуть.

И вот теперь очень мёрзну. Правда. Так сильно. Возможно, в этом причина. Такого поступка. Возможно, и нет. Но вообще. Если хотите знать…

Я заблудился.  Да, точно, да. Я заблудился. Прямо на беговой дорожке. Раз, и оказался тут. На этом столбе. Столб, понимаете? Это как предыстория.

На Невском, 46, 48, что-то, где-то… там. Где-то около воздуха, в общем. На нём все пути сошлись. На столбе, в смысле. Не на воздухе. Заиндевевшие, выкрашенные, обмыленные, лихие…  Правда.  Вы знаете, кто такой Хармс?

Мне кажется…

Жить в наше время и не знать, кто такой Хармс – всё равно, что жить в 19 веке и не знать, что такое руки.

Вы ведь знаете, что такое руки? Да? Потому что, когда речь заходит о руках… вы понимаете. Или о Хармсе. Всё дело в картине. Картине мира. По Хайдеггеру, по Ясперсу… Я не знаю. Я просто люблю фамилии.  Я бы сказал вот так:

Картина вышла. За рамки. Замуж. Теперь они вместе. И жизнь. Скучная.

И хочется что-то делать. И я сделал. Я сейчас расскажу. Вы записываете? Записывайте. Потому что хочется. Простите, просто я первый раз… совсем первый раз в отделении. Но творчество Хармса – это как фотография мира в паспорте. Там он такой, что просто…

Ближе к делу? Вы любите, когда «ближе к делу». Я понимаю.

Как… ламинат, как ламинарии. Я смыслю кое-что в слове. В словообразовании. Там, Рома-Роман, карма-карман. Прочее, прочее, прочее... Знаю. Только по существу. Я всё расскажу. Начну с начала. То есть с конца. С этого момента. Я…

Сижу тут. В отделении на Жуковского двадцать… девять? Восемь? Чай на столе. Подоконник в бумагах. Стена почёта облицована героями. Какими-то вот тут. Полковник Нурджиев, лейтенант Мамарахов…

Я не герой. Я – просто я. В бриджах и гетрах. В одном ботинке. В клетчатой шляпе. Ещё была трубка, но её отобрали. На улице. И никто вот не узнавал. Без трубки. Ни ваши, ни другие… И это, знаете… проблема. Потому что странно вот это всё. Не так, как обычно. А обычно…

Образованный человек ведь во всём видит отсылки. Даже когда не нужно. Думает, что видит больше. Что должен увидеть больше. Ему кажется, что даже курица своим ко-ко-ко рекламирует паблик «око».

Понимаете? Ко-ко-ко-ко… как тигр. Нет, забавно. Представьте. Как… только из диссертации английского литературоведа «Дзен-буддизм в раннем творчестве Андрея Битова» Андрей Битов узнал о существовании слова дзен-буддизм. И я вот тоже. Я…

Не могу уже просто... Можно чаю?! Постоянно видят отсылки. Вы ведь тоже их видите? Вы же образованный человек? То есть…

Простите-простите-простите… Пьяный? Но как же пьяный?! Я стёклышко… ещё раз, стёклышко как трезв! Заявляю вам! Говорю! И даже… не знаю. Вот что угодно спросите.

Сколько пальцев в русском алфавите?

Спросите! Давайте! Ради всего святого. Я с радостью всё расскажу. По существу расскажу и по твари… божьей…  прихожьей… Потому что это, знаете… не важно. Вот всё неважно. И я неважный. И этот столб. А важно только то, что в 1924 году…

Это имеет отношение к делу! Честно. Теперь только по делу. Строго.

Так вот, в 1924 году… Я вам по памяти процитирую: «Даниил Хармс с приятелями ходил ночью по Невскому и лазал на фонари». Видите? Фонари. Вот почему.

Поэтому вот. Было так важно всё это. И залезть на фонарь было важно, и не слезать с него. И я, понимаете, не нашёл, на какой именно нужно залезть, и от отчаяния забрался на первый… как это… попавшийся.

Точно вот. Попавшийся. Все слова одинаковые. Все люди. Уже двадцать лет.  Не понимаю, что говорю.

И можно чаю уже. Наконец. На худой. На убой. Простите. Потому что в форме вы все тут, а друг на друга всё равно похожи меньше, чем все… кто вокруг. Вы поймёте сейчас. Я всё объясню. Это к делу.

И к сути. Иксу… Не надо быть похожим на букву. Не помню какую. Другую. Потому что не надо. Вообще быть похожим. Потому что… о чём я вам говорю…

Все эти подвёрнутые скинни, и чокеры и, будь они прокляты, парки, чёрные, зелёные парки, и фотографии модные, и фотофильтры, и сериалы от Netflix… и всё. Что вокруг. Из-за этого все… сливаются. Сильно. В одно огромное месиво. Все похожи. Я тоже похож. Честно-честно. Я это вам говорю.

И всем нравится. Понимаете? Быть похожими. Все стремятся. Все узнают. Как надо делать, как не надо… Ты, конечно, можешь быть против, но только пока отличаешься от этих людей. Пока хуже одет, пока не обзавёлся другом-фотографом, пока...

Любая рубашка из топшопа станет для тебя смирительной.

Ты станешь таким же. Довольным. Сольёшься. Я тебе говорю. В смысле, вам. То есть… абстрактное ты. То есть… Я не могу. Извините. Всегда говорю «извините». А все говорят… «будь собой».  Но все хотят быть стильными. Никто не хочет быть собой. Все ссут.

Вернее… Простите. За «ссут». Можно это не в прото… поп? тип? кол? Протокол. Потому что… На самом деле… В чём суть?

Даже вещи не хотят быть собой.  Хоть убейте. Телефоны пытаются быть плеерами, диваны – кроватями, телевизоры – вай-фай антеннами... Даже они, понимаете… писают.

А Хармс нет. Хармс всегда был собой. И это что-то… невероятное. Поэтому я и тут. Это часть моей акции, понимаете? Сидеть здесь – на этом вашем вот стуле. Со спинкой, обивкой, прививкой, мебель… Я тут!

Всю прошлую неделю я делал то же, что Хармс в тридцатых, в двадцатых... в каких-то. Снимал на улице брюки, стоял голышом напротив окна соседей, пил чай с огурцами, ходил в бриджах, и в гетрах  тоже ходил…

И реакции… мы к главному… реакции ни-ка-кой. Всем просто плевать. И я даже в расчет не беру… Нибиру... Ни в… Бирму... Вы знали, что… у Бирмы звезда на флаге? Звезда. Знали? Хармс – звезда. Вот. Точно. Об этом я говорю.

И это уже почти что признанье. Я… серьёзно. Правда. Почти вот закончил. Немножко. Вы просто поймите, что все… все всем подражают. И современная русская литература – это… Нет, это важно!

Современная русская литература –  Франкенштейн, собранный из «Носа» Гоголя, «Кишок» Паланика, «уха» Ницще… дышащий «Дыханием» Беккета, мучимый «Тошнотой» Сартра, разъедаемый «Чумой» Камю... Все компилируют. Все копируют. А… Хармс. Был. Сам по себе.

И это ценно. Это хорошо. Очень хорошо, что вы меня всё-таки… взяли. Зуб даю. Я вообще очень-очень везучий… Везувий… Витрувий… Когда я бываю в казино, мне даже однорукий бандит аплодирует. Такой вот везучий. Только я… не бываю в казино. Они же запрещены. Но где-то, конечно, есть. И в этом… вся суть. Не казино, в смысле, суть. А Хармса. Даниила Хармса. Под которого я оделся. Потому… Что.

Правило может без исключений, а исключение без правил не может. А Хармс был исключением. Вот оно что. И, знаете, можно чаю? Всё-таки уже. Хармс не был бы таким уж вот сумасшедшим. Без чая, без… нет.

Не был бы таким, если бы не все эти законы, нормы, порядки. Советского строя. Когда все как на подбор. Писатели, поэты, художники… называли себя совестью эпохи и много спали.

Вы сегодня хорошо спали? Я не очень. На столбе-то. Поэтому так. Говорю тут. Будто бы этот… боец. Не заметил потери отряда. Продолжал быть собой, когда надо было… быть кем-то. Другим. Как сейчас. Просто представьте...

Минуту!

Последнее. Всё. Перестану паясничать. Всё подпишу. Виват, ватт, виноват… Я… на всё согласен. Только давайте… я расскажу. Про… шторы, гардины, портьеры… занавес. Вот оно! Занавес. Знаете, как Хармс любил Германию? А железный занавес всё… испортил. Просто представьте… Вы на этом прервали. Представьте, что такое железный занавес. Вообразите, как…

Вы собрали все вещи, все документы. Истратили все деньги на визу, чтобы эти черти пустили тебя по миру... по миру... в Пальмиру… Сжимаете в правой руке свёрнутый паспорт,  и… вы готовы.

К этому шагу. Да ко всему. Представляете? Вы представляйте. Пересекаете границу… делаете шаг, ещё один. Шаг. Смотрите по сторонам. И не верите! Не верите, чёрт возьми! А знаете почему? Потому что вы… в России! Потому что существует только Россия.

И больше ничего. Совсем ничего. Бесконечно. Она бесконечна. Россия.

Одна. Одна. Одна.

Нет ни Токио, ни Шанхая, ни Лондона, ни Каира...  Ни космоса, ни планет, ни стран на них... ничего. Россия! Вся их история. Этих. Других стран. Все фотографии, фильмы о них… всё — вымысел. Иллюзия. Работа огромной пропагандисткой… машины.

Она порабощает вас. Каждую секунду. Понимаете? Это как на часах. Секунда. Каждую клетку вашего мозга. Делает что угодно. Так. И так… и… стирает Георгия Победоносца, ломает шеи двуглавого орла, сплетает их в перевёрнутую восьмёрку. И больше… ничего не осталось. Только перевёрнутая восьмёрка. Бесконечность. Это — истинный герб России.

Представляете, да? Вот этот… громадный мир.

Где братья Коэн снимают Диалоги о рыбалке. Где Паланик в своей хрущёвке пишет новый сценарий к Ворониным. А потом… включает телевизор. Паланик включает телевизор. И узнаёт, что следующим гостем в Пусть Говорят станет избитый православными активистами Финчер.

И вот там… да, там, в этом мире, вы, до селе видевший посадочные полосы разве что в огороде… потому вокруг же одна Россия. И огороды. И пакеты. «Спасибо за покупку». Россия. И вы… покупаете билет до Торонто… допустим. Торонто. Вы думаете так. Что есть этот город. Вы слышали. Раньше.

А теперь… садитесь в самолёт, закрываете глаза… У вас есть глаза? И через десять часов… понимаете, десять… оказываетесь в разрушенной русской деревне. Где люди умирают настолько часто, что даже фраза «откинулся в кресле» требует пояснений.

И нет больше ничего. Совсем! Только эти деревни, города, люди, буквы, пакеты, травы, машины… Мне страшно!  Дайте ручку. И ничего нет. И страшно. Поэтому я и начал эту акцию, забрался на этот столб, кинул в постового ботинком, потому что… другую ручку… очень хотелось побыть… простите… свободным и сумасшедшим… и… где подписывать?.. потому что наш мир очень похож… а тут? тут надо подписывать?.. на мир Хармса.

И люди такие же… В смысле, живут по принципу. Финикийского алфавита. Где все согласные. А свободные радикалы… гоните уже? … остались только в учебнике химии. И я ещё думаю так…

Всё! Больше никак не думаю. В смысле… закончил. Простите. Откланиваюсь. Почитайте как-нибудь «Елизавету Бам».

С моих слов записано верно, и мною прочитано.

Смирнов Роман

Фото: Катя Китана