16:24.

«Хочешь историю?»

«Ну давай. Хотя… подожди, я успею?»

«Марка подействует через сорок минут. Успеешь»

«Тогда ладно»

«В общем, слушай. Есть у меня сосед по общаге. Витя. Витя Глубокий. Он всё ходил за мной месяц, может, два. Просил достать ему травы. А он парень неопытный: ну, знаешь, до этого его если и накрывало, то разве что пледом. Но я ему говорю “Ладно, Витя, я раздобуду тебе траву…”»

«И как, раздобыл?»

«Да ты слушай-слушай. Я позвонил Герману – ну, знаешь, у которого есть все плюшки – сказал, что мне нужна трава для одного чувака, там, не очень смышлёного... Но у него не было. Не знаю, по какой причине, просто не было. Я тогда спрашиваю, мол, что есть. И тут он мне говорит: “У меня на холодильнике стоит полкилограмма просроченного… нет-нет, ты прикинь… просроченного насвая”»

«Серьёзно?»

«Кроме шуток. Так вот, Герман такую вещь загоняет: “Твой же чувак вообще травы не видел. Давай ему скажем, мол, это и есть она самая”»

«Насвай?»

«Ну да, насвай»

«И он купился?»

«Да. В общем… мы встретились. Втроём. Я, Герман, Витя. Всё круто, чин по чину. Сидим. В баре, как надо. Герман достаёт свой пакет, глаголит: “Тут полкилограмма. Травы. Отборной. Сам понимаешь, видишь…”. А Витя головой кивает, мол, понимаю, вижу. Так Герман ему и говорит: “Раз ты, Витя, парень нормальный, тебе отдаю со скидкой. Большой скидкой. В общем, это… четыреста тридцать рублей”»

«Четыреста тридцать рублей?»

«Подожди-подожди. Витя, значит, хлопает меня по плечу, мол, “пойдём выйдем”. Ну, я ему:  ”Давай, пойдём”.  Мы, значит, выходим такие. В курилку. И Витя мне говорит: “По-моему, этот Герман пытается меня наебать”. Я думаю: всё, накрылось всё медным тазом, и спрашиваю: “С чего это ты?”.  А Витя мне говорит… подожди-подожди...  говорит: “Четыреста тридцать рублей. По-моему, дорого”»

«Да ладно?»

«Бля буду. Прямо так вот и говорит»

«А…»

«Но я его убедил. Сказал, что Герман, мол, неспроста, что он от души, что друг мне хороший… В общем, Витя купился. И купил»

«За четыреста тридцать рублей?»

«За четыреста тридцать. Даже нигде не ёкнуло»

«Потрясающе»

«Ты смотри. Возвращаемся с ним в общагу, он закрывается в комнате, делает самокрутки, скачивает все альбомы Боба Марли, задраивает окна, щели…»

«И?»

«Через час приходит ко мне. Весь красный, потный, и говорит: “Не, ты знаешь, я тут попробовал. В общем, не моё это”.  И отдаёт мне пакет»

«Вот придурок»

«Точно»

16:31.

Двадцать минут.

«Двери в метро? Нормальные».

Чтобы добраться до Пионерской, мне нужно двадцать минут.

«Турникеты в метро? Нормальные».

Если гугл-карты не ошибаются. Они никогда не ошибаются. Я пишу в телефон:

«Гугл-карты-таро».

«Ступени на эскалаторе? Нормальные».

16:34.

Подъезжает поезд.

Громкие звуки.

Он сигналит кому-то. Не мне.

Громкие звуки.

Я боюсь, что кислота подействует раньше, чем нужно. Раньше, чем я окажусь в квартире.

Громкие звуки.

16:55.

На Пионерской. Двадцать пятый автобус приехал. По мою душу. Он мигает мне фарами. Я вижу, как люди передо мной становятся похожими на большой разноцветный пруд.

Это каша. Из людей. Она потоком стекает на рёбра эскалатора. Я просто стою на месте. Кажется, целую вечность. На самом деле –  минуту. Даже не несколько дней.

Люди растворяются в метро.

Я пишу в телефон:

«Метро – соляная кислота для живых людей».

16:57.

Мои руки будто едут медленнее меня. Возможно, действительно медленнее. Я беру телефон, открываю заметки:

«Скорость света».

Зачёркиваю.

«Скорость метро.  Для нас. Предел».

Я знаю, что этот эскалатор движется к свету. Но я плохо понимаю, в какую сторону. Свет становится чем-то единым. Здесь  он повсюду.

Стоячие лампы. На всех эскалаторах. Каждая похожа на большой средний палец. В лицо тому, кто едет на работу в половину восьмого. Утром. Сейчас они будто лавовые. Приятно смотреть. Остановите. Всё быстро. Я не успеваю залипнуть.

16:59.

Эскалатор кончается. Дверь.

Пять минут до моей квартиры.

Поток моего сознания сбегает в канализацию.

Я люблю тебя, Петербург. Я не успеваю записывать. Это город создан для искусства. Огромный холст для голубиного помёта. Тротуары, столбы, остановки… «Значит – кто-то называет эти плевочки жемчужиной?». Я смотрю на каждую из них не меньше минуты. Я иду по следам живых голубей.

17:15.

Двери лифта захлопнулись. Жарко. Или не жарко? Я чувствую, что потею сильнее.

Сердце бьётся. Не медленнее. Не быстрее. В конвульсиях. Как пчела об окно. Или шмель о зеркало.

Я смотрю на металлическую стену лифта. Сейчас на ней всё, что есть в моей голове. Кроме мозга.

Я не замечаю, как лифт подъезжает к моему этажу. 12. Но я не здесь.

Я просто смотрю на стену. Она красивее всех водопадов мира.

Меня окликает соседка. Кислота её не изменила.

«Вы выходите? Выходите?!»

Я смеюсь ей в красивую рожу.

«Нет»

17: 20.

Я не знаю, сколько раз я ездил на лифте. Всё стало по-другому. Я снимаю обувь и иду к телевизору.

17:22.

Мотор «Перехватчика» начинает работать. Передо мной появляются помехи. Как на VHS. Только реже. И живописнее.

Я пишу в телефон: «Безумный Макс 4 – лучший фильм девяностых».

17:28.

Толпы людей. Я вижу, как их руки ударяются одна о другую. Камера уходит на трибуну Несмертного Джо. Но я всё ещё вижу, как они бьются. Бьются за кадром. Фоном. Бьются у меня на стенах. В комнате. Бьются на люстре.

«Несмертный Джо»!

Он кажется мне огромным сперматозоидом. Бойцы полураспада кажутся мне огромными сперматозоидами. Они все взмывают вверх. Я плохо понимаю, откуда начинает литься вода. Я делаю заметку:

«Люди моего сорта, будучи сперматозоидами, всё-таки приходят на финиш не первыми. Наша жизнь слишком похожа на утешительный приз».

Как эта.

Вода прекращает литься.

17: 39

Я смотрю на погоню. Господи, как это круто.

Мотор ревёт. Он заедает в моей голове. Он будто ревёт словами:

«Реки! Рембрант! Рельсы! Ректор! Репа! Реверс! Реймс! Регент!..»

«Запомните меня!»

Стрела в голове гарпунщика бьётся током. Он умирает. На его губах что-то синее. Похоже на синий абсент. Я сопереживаю. Я это чувствую. Привкус алкоголя. Запах. Крепость. Я успеваю записывать:

«Массовый алкоголизм – следствие плохой работы драг-диллеров».

Буквы крошатся. Будто я пишу чёрным мелом. Хочется выбросить телефон.

Взрыв! Дублируется в моём мозгу. Мои глаза раскалены. Они слезятся. Не знаю, на самом ли деле.

«Фиговая смерть!»

Я сжимаю телефон в руке. Смотрю.

17:48

Весь песок становится красным. Всё становится красным – огромное облако кровавой пыли. Всюду кровавая пыль. Почти никакого сюжета. Сотни голых людей несут веники в кровавую баню.

Я знаю, что придумал какую-то фразу. Это строчка. Я пытаюсь её сфотографировать. Кровавая пыль. Всё тщетно. Я пишу на чехле телефона. Зелёной гелевой ручкой.

«Эти люди продают всемирный потоп на разлив».

«Я жил, я умер, я воскрес!»

Безумный Макс попадает в аварию.

Меня укачивает. Меня стошнит. Кажется, буря никогда не кончится.

Рвота.

18:09.

Кажется, меня отпускает. Слишком быстро. Всё просто плывёт. И распадается на узоры. Слишком медленно.

Я вижу байкера. Когда он ходил под стол пешком... Он не ходил. Он ездил. Это все мои мысли на этот счёт.

18:10.

Я почти не слежу за сюжетом. Я хочу пить. И ещё чего-то невероятного. Придумать слово, которое рифмуется со всеми на свете. Стать крёстным отцом пророку Мухаммеду...

Где стол? В моей квартире нет стола. Хотя он должен быть. Я иду за столом. Я вытягиваю руки, и он появляется. На том же месте. Я тащу его к дивану, чтобы было спокойнее. Его деревянная фактура расплывается в крутые картины… Боже, это просто гениально!

18:13.

Смотрю на стол.

18:29.

Смотрю на стол.

18:40.

Смотрю на стол.

18:54.

Эффект почти прошёл. Мне больше нечего писать. Хочу есть.

 

Роман Смирнов

Фотографии: Яна Янки