666

«В общем, я тут приехал, включаю местные новости и слышу: «В доме на Октябрьской появилась новая секта». Ну, думаю, тут по классике. Сейчас они покажут, как полиция повязала сектантов, расскажут, какие преступления они совершили… но нет! Новости их рекламируют!»

Так уж получилось, что людей в России порабощают каналы. Раньше – КиМ и Беломор. Сейчас – Россия 1 и Первый.

Это маленький город, но телевидение здесь не хочет отставать от старшего брата. За последние полгода они показали восемь сюжетов про секты. Из них несколько одобрительных, несколько нейтральных, ни одного негативного.

Оставалось только выбрать, куда пойти.

«Под столетними сугробами библейских анекдотов, похотливых православных и прожорливых католиков…»

Христианская религия всегда импонировала мне больше, чем все остальные. Она была веселее. Особенно православие. Мусульмане готовы убивать за карикатуры на своих святых. В православии эти карикатуры повсюду. Большая часть людей зовёт их иконами. Но от этого они не становятся менее нелепыми, чем те, что издавал журнал «Крокодил».

Мой палец падает на дверной звонок, и вскоре открывается дверь.

«Здравствуйте».

Я стою на пороге секты «Пальмовая ветвь». Вернее, на пороге открытия. Открытия в себе частички Иисуса. Так было сказано в их брошюре.

«Подождите немного».

Старая женщина уходит от меня по длинному коридору, заглядывает в одну из дверей и спрашивает, можно ли меня запустить.

«Заходите!»

Я переступаю порог и берусь за фотоаппарат.

«Нет-нет, только не надо фотографировать. У нас нельзя. Постойте здесь, сейчас к вам выйдет учитель».

Старая женщина уходит в одну из дверей и оставляет меня одного. Вокруг ничего примечательного. Как вообще должны выглядеть секты? Здесь только стены, выкрашенные в светло-синий, и ртутные лампы на потолке.

«Уже иду, подождите!»

За последний год в этом городе открылись четыре христианские секты. Всего их здесь около одиннадцати. На сто тысяч жителей.

Пока священники пересчитывают деньги – играют в крестики-нолики, эти самопровозглашённые проповедники воруют их паству и потенциальные прибыли.

Основатели «Пальмовой ветви»преуспели в этом больше всего.

Не знаю точно, сколько людей в их обойме. Четыре десятка или пять. По слухам, их более семи…

Скрип дверей.

Через минуту ко мне выходит «учитель».

Господи, да это какой-то школьник.

Белая рубашка, белые брюки и детское невинное лицо. С виду он настолько святой, что кажется, Евангелие от Матфея – почти что его дневник.

Он протягивает мне руку:

– Георгий! Хотите чаю?

Я говорю ему:

– Нет, спасибо.

И протягиваю руку в ответ.

– Я проведу вам экскурсию. Но сначала скажите, зачем вы пришли?

Я не хочу ему врать.

– Буду писать о вас статью.

– Пишите.

Мы проходим коридор до конца и поворачиваем в другой. Сколько их здесь?

– Сейчас покажу вам, где мы проводим службы, вам это интересно?

– Давайте.

11

Мы идём к большой двустворчатой двери. Перед ней сидит парень и держит в руках кусок обоев. Чувство такое, будто он под опиатами. Я узнаю его.

– Это Саша.

– Да. Я, кажется, знаю, кто он.

Саша когда-то считал, что он рэпер.

В свои годы он сделал для хип-хопа немаловажную вещь – он ушёл из него. Теперь он здесь.

– Саша у нас единственный человек с музыкальным образованием. Так что он играет на трещотке. Чтобы другим не было обидно.

– Это разумно.

Мы оказываемся в большом светлом зале с фортепьяно и алтарём, сделанным из пластикового стола.

«В общем-то…»

Георгий замирает от резкого грохота за какой-то дверью.

«Что это происходит?!»

Он извиняется и убегает в другую комнату.

Я остаюсь один.

Наконец. Я достаю фотоаппарат из портфеля, но меня окликает сектант, сидящий на полу у пластикового алтаря:

– Нельзя здесь.

На вид ему не больше тридцати, у него грязная одежда и толстые треснутые очки. Я спрашиваю его:

– К вам можно?

Он говорит:

– Конечно.

Я сажусь рядом и прошу его рассказать, как он попал в «Пальмовую ветвь».

– Я начну издалека.

Я говорю ему, что у нас не так много времени, но ему всё равно. Самое ценное, что остаётся в моём диктофоне:

«На причащении нам давали кагор с утопленным в нём кусочком просвиры. В общем-то, как обычно. И я проглотил это, но, как и большинство детей, не понимал, что такое я проглотил. А когда вышел с крещения, спросил у старшего брата: «Что я только что выпил?» Он посмеялся и сказал, что это были месячные Девы Марии… Короче, моё возвращение в лоно церкви после этого было довольно-таки затяжным».

«Под затопленными толпами, домами, площадями, многолюдными пустынями, зловонными церквями…»

Резкий удар дверью о стену. Георгий бежит сквозь зал в дверь, ведущую к коридору. Он не замечает никого. Я спрашиваю у своего собеседника:

– Что случилось?

Он разводит руками:

– Что-то недоброе.

Я замечаю на его предплечье татуировку с кальмаром и показываю пальцами на неё.

– А, это? Это Иисус. Одно из его воплощений.

Я даже не удивляюсь. Не знаю почему, но люди меняют символы. Наша библейская история – это яблоко на айфоне, Адам Сэндлер и Ева Грин.

Георгий возвращается в зал и приглашает меня рукой в коридор. Он говорит быстро и нервно. Что-то его беспокоит.

– Давайте завершим на этом экскурсию.

Он обходит меня и идёт в направлении входной двери.

– Но я о вас ничего не знаю.

– Вы библию читали?

– Читал.

– Значит, вы всё знаете. Уходите.

Я преступаю порог, и Георгий захлопывает за мной дверь. Это всё. И по большому счёту, этой статьи не должно было быть. Если бы не то, что случилось этим же вечером.

45

«Сквозь зеркальные убежища, словарные запасы, богохульные мыслишки и непропитые денежки…»

«Где мой паспорт?!»

Я ношусь по квартире и спрашиваю:

«Где мой паспорт?!»

У меня на руках билеты на автобус из этого города. Через три с половиной часа я должен отсюда уехать.

«Где я мог его потерять? Я нигде сегодня не был».

«Кроме секты».

«Точно! Эти фанатики могли его украсть!»

Я надеваю обувь и выбегаю на улицу.

Кажется, у меня проблемы.

Да, чёрт возьми, у меня проблемы, и я иду в секту. Если не вдаваться в детали, сейчас я их эталонный клиент.

Пятнадцать минут пешей прогулки, и я снова вижу вывеску «Пальмовая ветвь».

Звонок. На этот раз дверь открывает другая старая женщина. Она говорит со мной шёпотом и чуть снисходительно:

– Вы на службу?

– Да… да, наверное.

– Переодевайтесь быстрее, уже целование креста идёт.

– Да, конечно.

Она оставляет меня одного в коридоре, а сама уходит в зал для службы.

«Раб божий Георгий…»

Никогда не понимал этого раболепного ритуала. Целование креста, поклоны священникам, еда с их руки… Взрослые люди соревнуются в том, кто сильнее прогнётся – прямо какое-то лимбо.

Я осторожно заглядываю в зал и вижу, как Георгий стоит у алтаря и держит крест. Он в белой рясе, похожей на про- стыню. В его правой руке кропило. В зале несколько десятков людей. Самых разных возрастов, но ни одного ребёнка. Никто не замечает меня. Все в белом.

Я захожу в единственную открытую дверь. Прямо напротив зала. Это вытянутая комната. Примерно двадцать квадратов. Куча объявлений на стенах. В глаза бросается план мероприятий, написанный чёрным маркером от руки.

«Сегодня. 18 июля – общая служба.

19 июля – воскресная школа.

20 июля – проповедь о вреде мужеложства».

Что, чёрт возьми? В этом городе? Я видел в глазах этих христианских активистов что-то большее, чем просто ненависть. Нечто латентное. Я чувствую, что если в одном месте в одно время объявить церковный ход и тайную сходку геев, туда всё равно придут одни попы.

«21 июля – исповедь».

В этой комнате почти нет мебели. У окна на полу лежит куча одежды. Скорее всего, здесь они переодеваются. На вешалке на стене висит всего два костюма – один из них Георгия. Я узнаю его.

«Что, если этот сибирский Джим Джонс действительно присвоил мой паспорт?»

Я обыскиваю карманы его штанов и не нахожу ничего, кроме зажигалки. После – карман рубашки, потом второй, третий… Да, это он! Мне просто везёт сегодня. В одном кармане с паспортом я нахожу деньги: несколько монет и пятитысячная купюра. Я забираю их себе.

Включается громкая музыка.

«Аллилуйя!»

Мне приходилось воровать до этого, но я всё равно чертовски волнуюсь. Тот факт, что перестаёшь бояться после того, как попробуешь – ложь. Применимо лишь к страху смерти.

«Аллилуйя!»

Я слышу звук инструментов.

«Аллилуйя!»

Я ещё раз заглядываю в зал и вижу, что люди сидят в кругу с закрытыми глазами и играют на инструментах.

Бог с ними. В России люди любят губить себя сами. Их всадники Апокалипсиса приедут на чёрной Приоре.

Я открываю дверь изнури и оказываюсь на улице. До автобуса ещё два с половиной часа. Нужно как можно быстрее отсюда уйти.

Роман Смирнов

Фотографии: Євгеній Круш