3

— Честно? Я обожаю Бродского!

— А что вы читали из Бродского?

— Читал? А зачем его читать?

Это ясно как день. И мне, и вам. В первозданном смысле всех нас сделали мама и папа. И от фразы «я сделал себя сам» веет чем-то эдиповским. Никакой кумир не сделал себя сам. Ни один.  Кафка бы не обрёл себя в руках семнадцатилетних девочек в наше время, если бы не было Макса Брода. Хантер Томпсон не был бы тем самым персонажем в панамке и с сигаретой, если бы его не популяризировал Джонни Депп. Даже, чёрт возьми, Билли Миллиган не стал бы настолько культовым, если бы не отчим, который насиловал его в сарае за гаражами.

И тот Бродский, которого вы знаете сегодня – готичный старик из мира, где мёртвые плачут по ещё не умершим – никогда бы не стал таким, если бы в свои шестнадцать не прочёл в газете «Кёльнскую яму» Бориса Слуцкого. Наставления Ахматовой, похвалы зарубежных поэтов, издательство Ардис, подобно Екатерине Второй, присвоившее себе Часть Речи… Всё это было потом. На пути Бродского в идолы именно Слуцкий стал для него первым. Он стал кумиром.

Но биография Слуцкого оказалась сложнее биографии Бродского. И если вы узнаете о ней чуть больше, ощущения будут неоднозначные: будто бы расписался на груди у семидесятилетней старухи. Слуцкий – это одновременно палач и жертва. Политрук Красной Армии и автор запрещённой поэзии. Член Союза Писателей, травивший Пастернака, и человек, подписавший письмо Двадцати пяти...

Бродский мог парировать Слуцкому:

Здесь
ставший клубом
бывший сельский храм,
лежим
под диаграммами труда,
но прелым богом пахнет по углам — 
попа бы деревенского сюда!
                                 Б.А. Слуцкий

 

В деревне Бог живет не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
                                  И.А. Бродский

Мог вторить ему:

Евреи хлеба не сеют,
Евреи в лавках торгуют,
Евреи раньше лысеют,
Евреи больше воруют.
                      Б.А. Слуцкий

 
И не сеяли хлеба.
Никогда не сеяли хлеба.
Просто сами ложились
в холодную землю, как зёрна.
                        И.А. Бродский

И если вы любите Бродского, то вам просто не обойтись без «Лошадей в океане» и сборника «Время». Ведь, на самом деле, знать кумиров своих кумиров так же полезно, как знать женщину, которая родила твоего брата. И пусть Бродский со Слуцким не могли вдохновляться похожей судьбой, они были похожи в одном. Они оба чувствовали стыд за эпоху.

Сойдясь в той временной координате, когда речь шла даже не о том, чтобы не бояться говорить. А о том, чтобы просто не бояться думать. Эти двое перестали бояться. И когда они встретились всего второй раз в жизни в начале семидесятых в Москве по наводке Евгения Рейна, Слуцкий сказал: «Я был на трибуне только две с половиной минуты…». Извиняясь за то, что травил Пастернака. Потому что было приказано травить.

Как и для Слуцкого, для Бродского поэзия стала ценна сама по себе. Как техника. Не главное, что будет сказано. Главное – как. В конце концов, никакой Рэмбо не расскажет тебе о ничтожности так, как это сделает астрофизика. И никакой Аполлинер не напомнит о реальности  так же, как тряпка, который ты моешь пол.

И для Бродского, и для Слуцкого идея о том, что нужно закладывать в строчки потаённый смысл, подобна тому, что сделать закладку в жерле Роковой горы. Это бессмысленно. Его всё равно никогда не найдут.

Борис Абрамович Слуцкий называл себя майором поэтических войск. Бродский – лейтенантом неба. Будучи талантливее оригинала, он сыграл косплей Слуцкого. И оказавшись дальше от реальности, оказался ближе к народу. То есть к нам.

Не в пример Слуцкому, Бродский не воевал, не страдал от ранений, не видел ужасов тридцать восьмого… Он играл в страдания, подражая Слуцкому. Но, на самом деле, никогда не знал, что это. Как и мы. Поэтому сегодня Бродский такой популярный. Добрая часть его поэзии рассказывает об ужасах старости, но Бродский умер в пятьдесят пять. Он даже никогда не был старым. Предел его трагедии – случайно нашедшая меланхолия в каком-нибудь европейском порту.

Роман Смирнов