– Папа!

Эрик скидывает ботинок.

– Папа!

Ещё один.

– Папа!

Эрик кидает пальто на вешалку и слышит:

– Папа, из чего делают пластмассу?

– Привет, Вирджиния.

Он проходит в ванную и включает тёплую воду.

– Пап, ну из чего, ты мне скажешь?

Тщательно трёт левую ладонь. Затем правую. Он смотрит на себя в зеркало и слушает, как льётся вода.

– Папа!

– Да что случилось?

– Выключи воду. Сам же говоришь: помыл руки и выключил. А ты не выключил.

– Всё верно, милая.

Эрик проходит на кухню и ставит чайник. Он садится за стойку, смотрит на подоконник, на стулья, на холодильник…

– Папа!

Вирджиния стоит рядом и дёргает его за рубашку.

– Ну что такое?

– Расскажи мне, как делают пластмассу.

– Давай потом.

– Не потом!

Вирджиния отходит назад и складывает руки на груди. Она злится. Топает ногой и сильно хмурится. Эрик спрашивает её:

– Почему?

Несколько секунд Вирджиния молчит.

– Так почему же?

– Потому что ты всегда так говоришь!

– Но я ведь рассказываю.

– Не рассказываешь!

– Но сегодня действительно расскажу.

– Не расскажешь!

– Виржиния, я обещаю тебе: я расскажу.

Эрик встаёт из-за стойки и берёт растворимый кофе. Кружка, молоко, кофейная ложка, кипяток, сахар, ещё кипяток…

– Сделай мне тоже.

…мимо!

– Николь, да какого хрена?

Николь стоит перед ним в одном халате, с волосами, собранными пучком. Она не понимает, что сделала.

– Прости.

– Просто… чёрт, не подходи так резко!

– Прости-прости меня.

Она подходит к Эрику и целует его…

– Сильно обжёгся?

– Терпимо.

…садится за стойку, достаёт сигарету.

– Как дела на работе?

Делает затяжку. Затем ещё одну.

– Эрик?

– Я тысячу раз просил тебя не курить в квартире!

– Тебя это раздражает?

– Меня это бесит! Наш дом выглядит как крематорий для сигарет!

Николь наклоняется к Эрику и касается его руки.

– Тише.

Она накрывает предплечье Эрика двумя ладонями.

– Ты уже говорил с Вирджинией?

– Говорил.

– В детском саду сказали, что она снова рисует…

– Карлики с выдранными ноздрями?

– Ганеша.

– Что?

– Вчера мы читали индийские сказки…

Николь достаёт из кармана телефон и протягивает Эрику.

– …смотри. Человек держит отрубленную голову слона.

– Ганеша – человек с головой слона.

– Да. Она не так поняла.

– Я вижу.

Эрик кладёт телефон на стойку и на несколько секунд замолкает.

– Ты думаешь, это нормально? В четыре с половиной года. Рисовать такие вещи?

– Я не знаю, Эрик.

– Ты ни хрена не знаешь. Твоя дочь сходит с ума в этом  городе, а ты говоришь, что не знаешь. Что тебе надо знать?

– Пожалуйста, не говори со мной как с дурой.

– Да потому что ты и есть дура! Потому что надо было оставаться в Ренне и слать подальше этот грёбанный Париж.

– Эрик.

– Потому что этот город порабощает всех. Всех нормальных людей. Эти прогнившие дома, эти улицы…

– Зачем ты так говоришь?

– Париж мёртвый! Он застыл! На месте! Повесился во временной петле!

– Мне так не кажется. В конце концов…

– Да говори, что хочешь! Сколько угодно говори! На эскалаторе здесь даже коммунисты держатся правой стороны. Никто не остаётся собой. Никто! Ты понимаешь, о чём я, да? Понимаешь?

Николь глубоко вдыхает. Она закрывает глаза и говорит:

– Не надо.

– Да что не надо?!

– Не надо так говорить. И усложнять это всё…

– Я усложняю? Я ни хрена не усложняю! Ты слышишь?! Больше некуда усложнять!

– Но ты…

– Что я?!

– Ты сам говорил, что здесь столько возможностей, что все эти галереи, офисы и торговые комплексы – всё это…

– Торговые комплексы неполноценности, да. Всё, что я смог здесь приобрести.

– Но ты ведь знаешь, что мне сейчас тоже непросто, но мы должны, ты слышишь, должны выдержать это всё. Ради нас. Ради Вирджинии.

– И ты думаешь, мы здесь протянем? С моей зарплатой и твоими ничтожными гонорарами, ты правда в это веришь?

Слеза стекает по щеке Николь.

– Не верю. Я знаю.

Она задерживает дыхание. Главное, не разрыдаться. Главное, всё не испортить… Маленькие шаги в коридоре. Вирджиния стоит на пороге кухни. Она смотрит на Николь.

– Мама, всё хорошо?

– Да, малыш.

Вирджиния берёт маму за руку и смотрит на Эрика. Она спрашивает:

– Папа! Ты расскажешь?

– Подожди ещё немного, милая.

– Но я устала ждать.

– Тогда порисуй.

– А что тебе нарисовать?

– Нарисуй… праздник.

Вирджиния поднимает голову. Она смотрит на заплаканное лицо Николь.

– Мама, а ты хочешь праздник?

– Конечно, милая.

Эрик берёт свою кружку и ставит в раковину. Он облокачивается на кухонный шкаф и смотрит на Николь.

– Понимаешь, когда я смотрю на Вирджинию, на то, как она любит мир, я просто хочу… хочу, чтобы она оставалась такой всегда. Не стала таким же дерьмовым человеком, как я или ты…

– Я не считаю себя дерьмовым человеком, Эрик.

– Правда?

– И тебя не считаю.

– Значит, ты лицемерна.

– Потому что не считаю себя дерьмовой?

– Потому что ты врёшь. Потому что ты ни хрена не любишь. Ни хрена в этом мире. Только себя. Себя любимую.

– Перестань нести эту чушь!

– Даже в Дрезденской галерее ты найдёшь зеркало и будешь пялиться в него до самого закрытия. Потому что тебе на всё, кроме себя, насрать!

– Ты не прав!

– Я не прав?

– Я люблю этот мир! Слышишь?! Люблю! Я люблю свои тексты! Это моя интеллектуальная собственность!

– Твои смарт-часы – твоя единственная интеллектуальная собственность.

– Я придумала это всё! Я!

Эрик резко срывается вперёд. Он опирается на стойку. Прямо напротив Николь. Он смотрит ей в лицо. Он почти орёт:

– Ты ничего не придумала! Совсем ничего! Ни хрена!  Все твои мысли, все твои фразы… всё вторично! Поэтому это ни черта не продаётся!

– Продаётся!

– Семьдесят копий! Всё, что ты в этом месяце продала – сраные семьдесят копий! А знаешь, почему?! Потому что ты ненастоящая! Потому что люди чувствуют это! Настоящий писатель должен всё время придумывать что-то новое. Что-то охренительное. Невероятное. Это, блять, единицам дано. Не тебе!

– Что ещё должен настоящий писатель? Давай, скажи!

– Ни черта я тебе не скажу!

– Потому что ты слесарь!

Эрик отрывается от стойки и швыряет табуретку о стену.

– Я зарабатываю деньги! Ты, блять, живёшь на эти деньги! Ты ни хрена не получаешь со своей сраной книжечки!

Николь не выдерживает.

– Я буду! Ты никогда в меня не веришь! Я буду получать.

Она закрывает руками лицо и всхлипывает.

– Да чем ты будешь? Что ты там пишешь сейчас? Антиутопию? Ты ничего не смыслишь в антиутопиях. Ни-хре-на. Самая страшная антиутопия, которую ты можешь себе представить – прогноз погоды на выходные. Ты ни черта не знаешь о страданиях! Ты слышишь?!

– А тебе всё время кажется, что люди должны страдать! Ты всех судишь по себе! Всегда! Всегда сам по себе! Ни на кого не оглядываешься!

– На кой чёрт мне на кого-то оглядываться?!

Николь начинает рыдать взахлёб. Ещё один всхлип. Ещё. Она сдерживает себя. Она трёт глаза ладонью. Она говорит:

– Ты не понимаешь? Правда не понимаешь, да?

– Нет, Николь, не понимаю.

– Я чувствую себя частью поколения, которому суждено что-то изменить. Я не одна. Я всегда с этим поколением. Я пишу от его имени. Я живу вместе с ним. Каждый день я вижу людей вокруг себя и знаю, что потомки будут их благодарить…

– Потомки будут их благодарить, если они прямо сейчас пройдут стерилизацию, о да.

– Ты ни во что не веришь!

– Да я устал верить! Потому что ни черта для нас нет в этом городе. Ни черта! И я просто не знаю, как мы будем платить в этом месяце. Может, ты знаешь?

Николь находит в себе силы встать. Она подходит к Эрику и кладёт ему руки на плечи. Она смотрит ему в глаза.

– Слушай… Я же говорила тебе, что дядя Жан при смерти? Я вписана в его завещание. Мама говорит, что там хорошая доля. Очень хорошая.

– Что ты несёшь?!

– Да почему ты так реагируешь?!

– Потому что это, блять, ненормально! Ждать, когда умрёт твой дядя, чтобы рассчитаться по долгам. Это ни черта не нормально!

– Я не говорю, что жду! Зачем ты всё перевираешь? Я говорю, что когда это случится…

– И что ты сделаешь, когда это случится? Побежишь радоваться?

– Поставлю свечку за упокой.

– Где? На праздничном торте?

– Ты вообще себя слышишь?! Ты выставляешь меня какой-то сукой!

– Я ни кем тебя не выставляю. Я, блять, не могу этого понять. Не могу! Нам нужно платить за квартиру. Нужно, нужно платить за еду. Нужно платить за одежду. За всё нужно! А ты мыслишь как грёбанный ребёнок, предлагаешь какую-то хрень…

– Ты хочешь взрослых вариантов?

– Да, хочу!

Николь делает вдох.

– Продай свою пушку.

– Что?!

Эрик кидается к кухонному шкафу.

– Продай свою пушку…

Он скидывает на пол банки, скидывает коробки…

– С неё можно выручить столько, что хватит ещё на два месяца.

…скидывает сухие завтраки, скидывает контейнеры…

– Ты серьёзно?

…достаёт пистолет…

– Эта пушка – твоя прихоть, Эрик.

– Ты, блять, серьёзно?!

…крутит им перед лицом Николь…

– Она всё равно у тебя незаконно.

…держит перед собой…

– Ты, что,  блять, сошла с ума?! Ты забыла, где мы живём?! Это тебе не сраный Тампль! И не Дефанс!

– Я прекрасно знаю, что это!

...он отводит его назад.

– Папа, я нарисовала!

Вздрагивает рука.

Выстрел!

Вирджиния падает на пол.

Тишина. Секунда. Ещё одна.

«Вирджиния! Что ты сделал?! Что ты, блять, сделал?!»

Эрик роняет пушку на пол. Он смотрит на Николь. Смотрит на Вирджнию.

«Нужно вызвать скорую!»

Не может пошевелиться.

«Скорую!»

Не знает, что делать.

«Скорую!»

Занавес.

Свет.

Зал взрывается аплодисментами.

Четыре тысячи евро – цена одного билета в снафф-театр в Пасси.

Роман Смирнов

Фото: Мария Гельман